4 августа 2026 года Владимир Путин подписал закон о регулировании криптовалют в России. Однако, как показывает анализ, сам факт появления документа — лишь первый шаг. Вокруг его ключевых положений разгораются серьезные споры.

Я изучил мнения ведущих участников рынка и выделил главные болевые точки нового законодательства. Регуляторная рамка, безусловно, необходима, но ее конструкция вызывает вопросы.

Ставка на банковский контур вместо экосистемы проектов

Дмитрий Зуев, сооснователь и генеральный директор NGE Farm, отмечает: работа над документом и его подписание — уже большой шаг вперед. Однако споры вызывает не сам факт регулирования, а выбранная модель.

«Мы сделали ставку не на развитие криптопроектов, а на интеграцию обмена в банковский и брокерский сектор»

Этот сектор получает возможность создавать деривативы на криптоактивы, например ETF, а вокруг децентрализованных систем выстраивается жесткий кастодиальный централизованный контур. Такой подход, по мнению Зуева, заведомо лучше запрета: он открывает отрасли большое и вариативное количество возможностей. Ограничение в другом — внутри страны не появляется среда, в которой могли бы рождаться новые криптопроекты.

Похожей мысли придерживается и Константин Кошелев, блогер, известный под псевдонимом «КриптоДед». Закон, как он считает, принят исключительно ради общего блага. При этом о его наполнении эксперт отзывается с сарказмом:

«Наверху, вероятно, лучше знают не только, что такое криптовалюта, но и для чего она нужна самому гражданину»

Займы и вопрос ликвидности

Дарья Петрухина, консультант IPN Partners, самым дискуссионным считает ограничение круга лиц, которые вправе предоставлять цифровую валюту по договору займа. Согласно статье 30 закона, займодавцами могут выступать только криптоброкеры, доверительные управляющие, криптообменники и клиринговые организации.

Заем — один из базовых инструментов управления ликвидностью, напоминает Петрухина. За пределами закрытого перечня остались участники рынка, которые владеют значительными объемами цифровых активов, но не являются VASP: майнеры, получившие валюту в результате своей деятельности, и частные инвесторы с крупными портфелями. Фактически они лишаются возможности использовать принадлежащие им активы для предоставления ликвидности через механизм займа.

Определенная регуляторная логика у ограничения есть. Договор займа цифровой валюты может стать формальным прикрытием других операций, например фактической продажи актива, а контроль за исполнением таких договоров затруднен. Контраргумент в самом законе: он предусматривает специализированную инфраструктуру учета — цифровые счета и адреса-идентификаторы.

«Движение цифрового актива потенциально может быть отслежено, а исполнение обязательств по договору займа проверено»

Особенно остро вопрос стоит для майнеров. Закон одновременно закрывает им доступ к займам и устанавливает критерии, при достижении которых операции по продаже цифровой валюты могут потребовать статуса криптообменника. В российском регулируемом контуре у майнера остается ограниченный набор способов реализовать собственную ликвидность, и один из немногих — продажа профессиональным участникам рынка. Отсюда вытекает отдельная проблема рыночного ценообразования: сможет ли майнер получить конкурентную цену за свой актив или будет вынужден принимать условия ограниченного круга покупателей.

Мой вердикт: закон создает каркас, но оставляет ключевые вопросы ликвидности и конкуренции за рамками. Рынку потребуется время, чтобы адаптироваться, а регулятору — точечные поправки, иначе мы рискуем получить формальное регулирование без реального развития отрасли.